Медиаволонтер

            http://volunteer.yojo.ru/?p=1393

                                         09 января 2013г.

 

 

     А первые обитатели Пространства – как они появились и почему во дворце?

   Когда я работала в Адаин Ло, то уже начала работать и в Детском кризисном центре на телефоне доверия. ДКЦ как раз создавался 11 лет назад в Чесменском дворце по инициативе трех христианских приходов: православного, католического и лютеранского, хотя сама организация нерелигиозная. И первый проект был Телефон Доверия. Они набирали психологов, я решила пойти туда консультантом, и сразу оказалась в этом совершенно великолепном дворце, очень красивом, очень романтичном, с такой богатой историей. Я знаю, что у нашей категории семей возможность выйти куда-то, праздник отпраздновать, даже пойти на ёлку, очень невелика.  В то время родители не делали этого, только единицы отваживались куда-то пойти со своим ребенком. Они прекрасно знали, что ребенок может плохо чувствовать себя при большом стечении народа. Подвергнуть его такому испытанию большинство родителей не хотели. Что говорить - ущемленные возможности у этих семей. А Чесменский дворец… я подумала, что он иногда пустует. Хотя Чесма –это приход, который ведет очень активную жизнь. Отец Алексей – очень деятельный, открытый разным начинаниям человек: у него на то время было 2 театра, и художественная студия, и два хора, и воскресная школа, и много других занятий.

    В общем, из Адаин Ло я постепенно ушла, стала работать в проектах здесь. И вот я хоть и ушла, но прерывать связь, контакт – это невозможно. Работа с аутистами вся строится на отношениях, на чувствах . Ведь важно не только установить контакт, но и развить его, продолжить, дать человеку понимание, что с людьми лучше, чем без них. Это, конечно, определенная ответственность. Во всяком случае, когда я переходила, то предложила,( не знаю насколько это корректно), чтобы они имели возможность позвонить мне на телефон доверия, они не часто этим пользовались, но во всяком случае имели такую возможность. Потом договорилась с отцом Алексеем о том, что можно выбрать какой-то день, будем встречаться, пить чай, может, что-то будут делать родители, что сами захотят. Выбрали вечер пятницы, чтоб встречаться на 2-3 часа. Отец Алексей согласился довольно быстро, ему была понятна такая форма, так как к тому моменту у него был похожий проект, который назывался «Чесменские бабушки»: они собирались по вторникам, их кормили обедом, потом они вместе смотрели телевизор, на экскурсии ездили и т.д. Они собираются до сих пор. Отец Алексей говорит: «Ну, у нас уже есть Чесменские бабушки - будут еще Чесменские орлы!» Но название все же другое выбрали. Начали встречаться. Дело было накануне Нового года: чай попили, помузицировали. Память об этих первых встречах у меня осталась до сих пор, так это было незабываемо. Это было так ценно, сейчас такое уже невозможно, в тех масштабах, в которых проект сейчас существует. Тогда встречалось около десяти человек, это было очень интимно, очень трепетно. Постепенно начали появляться и добавляться волонтеры. Теперь-то у нас и по 50 человек, и больше одновременно бывает…

     -Почему именно пространство радости, а не пространство счастья или помощи, например?

 

    Ну, я как-то внутри себя поискала, счастье – это что-то пафосное, на счастье как-то я не претендую, помощи – это мне уже тогда было понятно, что в этом есть оттенок неравенства, что ли, и тогда уже было понятно, что если все это будет правильно развертываться, то вскоре будет совершенно непонятно: кто кому помогает. Потому что если человек приходит извне и он приходит вот на этот огонек, то он тоже что-то хочет, и надо сделать так, чтобы он это получал, и тогда все будут получать: и одни, и другие. Я вообще очень внимательно отношусь к потребностям человеческим. Наверно, это был и какой-то мой дефицит тогда, именно радости. Здесь, видимо, все сомкнулось: и мои потребности, и то, что я хочу для этих людей: для ребят, для их родителей. Я восхищаюсь родителями! Трудно представить, как развернулась бы моя жизнь, если бы я оказалась в такой ситуации. Но это жизнь, просто она другая, может, посложнее, конечно.

Вообще название отражает само назначение, смысл проекта и его задачу:

Постараться сделать так, чтобы обычным людям захотелось поделиться частью своей жизни, включить в поле своего зрения людей, считающихся психически больными. И сделать так, чтобы они поняли, что это взаимно приятно и взаимовыгодно. Но это не возможно, пока они не пришли, не встретились, поэтому надо организовать такие встречи. А Радость – она всем нужна!

 

    -А как себя вести с такими особенными людьми? К ним, наверно, нельзя подходить вот так, как мы друг к другу подходим, в плане поведения?

В общем можно (смеется). Никто не запрещал. А вот по поводу того, что нельзя делать, я бы, наверно, не сказала ничего. То есть того, что нельзя с обычными, нельзя и с этими людьми. Нужно просто верить в здоровые ресурсы любого человека в любой момент времени и к ним и обращаться доброжелательно, терпеливо и уверенно.

 

    -Когда занимаешься волонтерством: помогаешь людям с психическими или физическими нарушениями и т.д., то порой внутри тебя могут возникнуть такие несколько непонятные чувства, иногда даже с негативным оттенком. Он смотрит, например, все другие волонтеры радуются, а внутри него какой-то диссонанс идет. Что делать волонтеру, может ли он сам справиться? Бороться с чувствами, кажется, нельзя?

     Это очень важный момент. Бороться нельзя. Важный вопрос, потому что качество помощи зависит от того, будет ли человек внимательно относиться к тому, какие чувства он испытывает, сможет ли он о них говорить так же прямо и открыто, как о тех чувствах, которые приятны, радостны. Это связано с тем, что какая-то его потребность не удовлетворяется сейчас, вот в этот момент. Исходя из этой ситуации, можно что-то поменять во вне и это будет сигналом для того, чтобы вместе подумать, что этому предшествовало, что послужило причиной. А можно попытаться понять, что за внутренняя история, которая сейчас наводит вот на такие чувства. Может быть, это просто связалось. Это возможность понять что-то внутри себя, что тяжело.

     И я прекрасно понимаю, что внутри у каждого есть какой-то образ больного человека. Потому что когда ребенок рождается, сначала он не знает ничего, потом он знакомиться с миром и узнает, что есть это, есть то. В какой-то момент он понимает, что есть люди больные, они какие-то не такие, и у него это где-то откладывается. Это откладывается на уровне информации, которую ему сообщают взрослые, но информации не только познавательной, но и эмоциональной. Все равно она подается с каким-то оттенком. Это может быть очень мягко, а, может, не очень: родители, например, видят больного ребенка в коляске, и первой часто пугается мама, а через реакцию взрослого также воспринимает и ребенок. Ребенок очень связан с эмоциональным полем, в котором он растет, с эмоциями мамы. Если родители, например, будут говорить, что эта девочка больная, тут целый комплекс, долго нужно разбираться, в том как это все заглатывается. Потому что у ребенка не спрашивают: хочет он или нет воспринимать человека с нарушениям  так, как воспринимают его взрослые, со всем комплексом сопровождающих это чувств: жалости и грусти, а может страха и отвращения. Ему самому, может, сначала то, что он видит, покажется необычным, и он почувствует простой интерес к этой необычной девочке, которой в данный момент вовсе не плохо, она радуется чему-то и готова разделять эту радость с ним. А вот бедным взрослым совсем не радостно смотреть на это и они ребенка уводят, свертывают этот завязывающийся контакт поспешно, толком не объясняя, отчего нельзя побыть рядом, спросить что-то. В этом есть ущербность, но не девочкина и не ее родителей. Потом где-нибудь он обязательно встречается с фразами с оценкой, типа: «Ты что, больной?» Или: «Ты что, псих, - так себя вести?» Информация откладывается: это стыдно, недостойно, так реагирует окружение. Вот с этим и формируется постепенно у нас внутренний образ больного человека, которым стать не дай бог, страшно, да и сталкиваться с этим крайне нежелательно, а может даже и опасно.

 Так что у волонтера могут возникать такие чувства еще и потому, что в привычной жизни, мы не приучены думать, что такие люди есть, как-то игнорируем или не замечаем. Это типичные защиты от своих же страхов. А тут в проекте ты сталкиваешься лицом к лицу, да еще и в таком количестве.

Зато сколько радости бывает, когда ты освобождаешься от таких страхов, этому помогает наш проект.

    -А что делать волонтеру, если такие чувства есть, а подойти не к кому?

 

    Одному не надо с этим быть, нужно обязательно к кому-то подойти, для этого и существуют супервизии и сопровождения. Если правильно такие службы строить, то и для работников, и для волонтеров должна быть служба сопровождения. Именно психологическое сопровождение, чтобы человек мог рассказать, отреагировать, все это разобрать и отпустить. В противном случае наступает просто выгорание, и вместо того, чтобы что-то получить от этой работы, от этого контакта максимум, чтобы и у людей, которые будут вам встречаться дальше, формировалось отношение, что это не так плохо и ужасно, что все наоборот. Что это интересные люди, просто они немного другие. А выгоревший человек, опустошенный, который не переработал вот эти чувства, так не сможет. Ясно, что эта сфера сложная, и специалистов в этой области мало, потому как очень энергозатратно, очень малый результат с точки зрения обычного человека. «Чего ты работаешь, все равно же они не поправятся?!» Это все перегружает. Супервизии бывают, которые ведутся регулярно, например, в службе «Каритас», есть возможность каждый месяц посещать супервизии. Нужно добиваться, чтоб руководители организаций устраивали у себя высокопрофессиональные супервизии для сотрудников и волонтеров или на них посылали. Потому что эта область работы, которая связана с отношениями «человек-человек», особенно когда человек с нарушениями, это в чем-то группа риска.

    -Вы знаете, что в Европе совсем другое отношение к людям-инвалидам, почем у нас в стране этого нет? Что мешает? И что нужно делать?

    Да, знаю. Но думаю, что у нас это тоже будет. И то, что мы делаем, это приближает. И глядя на то, как проект все расширяется, понятно, что это и есть признак того, что так потихоньку становится. Потому что цивилизованное общество – это общество, которое принимает разное и готово встретиться с самым разным и понять, что это часть меня. Если мир единый, целостный, то в нем присутствует разное, разное и вот этот мир должен как-то отражаться внутри человека во всем своем единстве. А тут оказывается, что какая-то область так зажата, ограничена и игнорируется. Восстановить это – значит восстановить какую-то внутреннюю целостность внутри себя. Принять, что есть больные, увечные физически, но понять, что здорово, что они вообще есть, и я могу и им и себе через это еще и как-то помочь.

    -Наше общество дорастет до такого понимания?

   Ну, я хорошо о нашем обществе думаю, что оно не то, что не хуже других, у него столько ресурсов. Материальное – вопрос вторичный. Конечно, все связано, но, по-моему, оно двигается вслед за каким-то осознанием. Вот когда человек осознает: «Ага, у меня есть такая потребность, я точно этого хочу, не боюсь, и я что-то сделаю для того, чтобы это было» - тогда находятся ресурсы. Материальное – это инструмент реализации. У меня нет сомнений, что общество дорастет. Вот я, например, хочу, чтобы люди были полноправными членами общества. Чтоб этот контакт был неболезненным, он болезненный не от них, а от того, что мало возможностей. Особенно если это интернат. Интернат - это вообще особая тема. Если говорить об устройстве общества, то нужно чтобы как можно быстрее создавалась альтернатива интернатам. Чтобы были дома, в которых живут ребята, и какая-то для этих домов поддержка. Эти формы, конечно, непростые. Западный мир в этом плане впереди, безусловно, но тоже еще все-таки только продвигается по этому пути. Я была в таких домах, условия жилищные отличные, но некая подавленность в атмосфере все равно ощущалась. И вот я на это обращаю внимание. Нужно, чтобы тем, кто работает, было тоже хорошо. Чтоб была радость в атмосфере. Но это нельзя отдавать на ответственность самим людям, типа: «Ну-ка, что это ты взгрустнул? Веселей!» Нужно, чтоб это была ответственность и тех, кто организует такое дело. Может, нужно, чтобы люди не работали в таких учреждениях пожизненно. Волонтеров брать точно на какой-то срок, например, на год. Если человек хочет работать дальше в этой сфере, он должен становиться уже сотрудником.

     -Как вы думаете, может ли каждый из нас что-то изменить в современном мире?

 

     Да, совершенно однозначно.

   -В чем вы черпаете свое вдохновение? Просто это очень тяжело – работать в таких сферах, как вы говорили, «человек-человек», и, наверное, у вас тоже иногда опускаются руки? И, м.б., иногда возникает вопрос, а нужно ли это всё?

    Вопроса «нужно ли это всё?» у меня давно нет, я понимаю, что нужно. Но такое ощущение, что уже я вот всё, что могла, сделала, уже хорошо бы на покой лечь. А вот уже что получится – то получится. Но если мне удается что-то рассказать и меня понимают, слышат, и это не бред какой-то, а вроде как и правда, тогда я большую уверенность в этом обретаю. Я чувствую, что если рассказываю, и люди понимают, это значит, что они тоже теперь так думают, или до меня уже думали.  Мы же своим отношением к определенным явлениям тоже влияем на других людей. В среде своих друзей вы вряд ли уже поддержите тему, дискредитирующую людей с нарушениями. Наоборот, если что, вы скажите: «Да нет, я совсем по-другому знаю это». И вам поверят, потому что вы не для какой-то выгоды говорите, а просто потому, что это знание. Поэтому я уверена, что такими же механизмами общество меняется. Чтобы это вспять не повернулось и чтобы люди перестали думать, что это крайне опасно.

    -Определенная часть людей все равно считает: «Что я могу сделать, если государство плохое, там не помогают, здесь…». Как тогда быть?

    Мне кажется, что это еще от неуверенности в своих жизненных силах. От неотделенности от какой-то такой большой… мамы. Можно государство этой мамой считать. Это не пробужденное осознание себя и каких-то своих сил. Каждому дается столько ресурсов, сколько человек хочет реализовать. Все равно много всяких сложностей, испытаний, но это отговорка, конечно. Но я не хочу оценку давать. Просто если сегодня человек так думает, это не значит, что он завтра не столкнется с какой-то такой ситуацией, и он уже по-больше в себя поверит и может быть на что-то замахнется серьезнее.  Мне кажется, люди не делятся на таких, которые не верят, и на таких, которые верят.  Поэтому все возможно.

     -Есть такая фраза «Дорогу осилит идущий», то, о чем вы сейчас говорили. Кто-то, м.б., хочет, у него есть побуждение, но дальше желания дело не идёт. Что это – страх, или лень, или что-то еще?

    И страх, и лень. Всё это мне так глубоко знакомо. Я так далеко от пафоса каких-то комсомольских лозунгов (смеется). Потому что лично я прекрасно знаю, куда мне идти, и давно. Но там такой страх и такое неверие в себя…Лени в принципе не существует, потому что это просто защита такая. Тут близко к своим потребностям надо быть реально, не выдумывать чего-то такого. Иногда тяжело пробраться. Да, это уже психологическая работа.

    -В современном мире трудно пробраться, потому что тяжело определить, какие твои желания, какие тебе в чем-то навязаны.

     Я за то, чтобы всё пробовать, но ни на чем не зацикливаться, что прям я без этого не могу. Ну, если что-то очень сильно хочется, то запретить себе это - тупиковый путь. Ты можешь в процессе достижения это уже обесценить. Может быть, ты поймешь, что усилия, которые ты потратишь для того, чтобы заработать себе на поездку на Канарские острова, они того не стоят. Это каждый всё по-своему решает - как прислушаться к себе и по-честному сказать «я этого хочу». И раз уж я сделала что-то, я не могу сказать, что меня принудили. Раз сделала – значит, хотела. Какой-то своей частью я этого хотела. Может быть, той частью, которой я не хотела встретиться с конфликтом. Но это я уже фантазирую (смеется).

Санкт-Петербург

gsharova@otsreda.com

8 (905) 210-92-96

  • Facebook Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • Google+ Social Icon
  • YouTube Social  Icon
  • Pinterest Social Icon
  • Instagram Social Icon